— Я знаю, мой мальчик, но пойми: твое тело растет и искривляется, словно тонкое сырое полено, оставленное на солнце.

Талос нахмурился.

— Если мы допустим это, то ты будешь все больше и больше ограничен в движениях, а после того, как твои кости затвердеют и потеряют подвижность, ты вообще не сможешь пользоваться своей силой.

— Талос, — продолжал старик. — Твоя нога была повреждена, когда повивальная бабка слишком сильно тащила тебя из чрева матери. Твоего отца, Хиласа, убил в горах медведь, и я обещал ему перед тем, как он навсегда закрыл глаза, что сделаю из тебя мужчину. Конечно, мне это удалось: ты сильный духом, быстрый разумом, и у тебя щедрое сердце, но я также хочу, чтобы ты стал очень сильным, и таким умелым и смышленым, чтобы для тебя не было ничего невозможного.

Старик немного помолчал, прикрыв глаза, словно подыскивал нужные слова в своем старом сердце. Положив руку на плечо мальчика, он медленно продолжал:

— Талос, ответь мне честно. Ты вернулся на равнину, чтобы увидеть воинов, хотя я и запретил это?

Мальчик опустил глаза, вертя веточку между пальцами.

— Да, я знаю, — продолжал старик, — ты вернулся. И мне кажется, я знаю — почему.

— Если знаешь, — прервал мальчик, нахмурившись, — тогда скажи мне, дедушка, потому что я этого не знаю.

— Ты зачарован их силой и могуществом. Потому что у тебя в груди бьется сердце не простого пастуха.

— Ты смеешься надо мной, Критолаос? Кем еще, кроме как слугами и пастухами отар, принадлежащих другим людям, мы можем быть?

— Это неправда! — вдруг воскликнул старик, и на мгновенье в его глазах блеснул яростный огонь.

Рука, как лапа старого льва, опустилась на запястье мальчика и обхватила его. Талос был поражен и смущен. Старик медленно убрал руку, опуская глаза и голову — обычный жест человека, которому пришлось научиться подчинению и смирению.